Planeta curata

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ 
П.А. ФЛОРЕНСКОГО

"Почаще смотрите на звёзды. Когда будет на душе плохо, смотрите на звёзды или на лазурь днем. Когда грустно, когда вас обидят, когда что-то не будет удаваться, когда придет на вас душевная буря — выйдите на воздух и останьтесь наедине с небом. Тогда душа успокоится."

о. Павел Флоренский.
«Завещание детям».

Когда речь заходит о гениальных личностях масштаба Леонардо да Винчи, родившихся на территории России или будущего СССР, обычно вспоминают М.В. Ломоносова, сделавшего научные открытия в разных областях науки и при этом оставившего после себя богатое литературно-художественное наследие. Однако кроме М.В. Ломоносова есть ещё она яркая фигура, гораздо менее известная массам — священник Павел Флоренский, который внёс огромный вклад в развитие философии, богословия, физики, математики, инженерии, лингвистики и искусствоведения. Его имя долгое время незаслуженно оставалось в тени, однако вот уже несколько десятилетий ведётся активная работа по изучению его творчества и открытий, в которую и мы пожелали внести свою скромную лепту. Разумеется, о. Павел был давно нам известен в первую очередь как одна из центральных фигур Серебряного века русской культуры и как автор серьёзной и важной книги «Столп и утверждение Истины», однако все эти годы не было особого желания написать о нём статью, пока не произошёл следующий случай. Слушая одну из лекций многоуважаемого нами современного философа и богослова А.С. Филоненко о христианстве, мы узнали о тех людях, которые побудили его, физика по образованию, заняться христианством и стать верующим человеком. Первым человеком, который потряс его, был Флоренский. До знакомства с Флоренским, Филоненко, будучи обычным гражданином СССР, т.е. атеистом, воспринимал православие и веру вообще как некие «костыли», которые нужны пожилым людям, чтобы передвигаться по жизни, а поскольку он был молодой и здоровый, они ему были не к чему. И вот при знакомстве с биографией Флоренского Филоненко открыл в нём какой-то поразительный избыток жизни: в условиях, при которых у других людей опускались руки и их охватывали отчаяние и безысходность — ссылки, репрессии и угроза расстрела, о. Павел находил силы не просто работать, но творить, совершать научные открытия, писать объёмные письма жене и детям, подбадривая и воспитывая их.  Желание узнать, что это за избыток жизни и как он вспыхнул в этом не очень сильном на вид человеке, привело Филоненко к изучению трудов Флоренского и христианства, а нас к написанию этой статьи.

Итак Павел Александрович родился 9 января 1982 г. в местечке Евлах (сегодня это районный центр в Азербайджане(1)) Елизаветпольской губрении, куда его отец, инженер путей сообщения, был назначен начальником участка Закавказской железной дороги. В роду отца, Александра Ивановича, были священнослужители православной церкви, но сам он утратил связь с православием, заменив веру наукой. Мать будущего священника-философа, Ольга (Саломэ) Павловна Сапарова происходила из древнего рода карабахских армян и была прихожанкой армяно-григорианской церкви. Все дети были крещены в православии, однако в семье религия не утверждалась, но и не отрицалась. В 1983 г. Флоренский поступил во Вторую Тифлисскую гимназию. Занятия его мало привлекали, за исключением преподавания классических языков, поэтому он выстроил индивидуальный план обучения. Главным объектом была природа: он наблюдал за животными и растениями, собирал коллекцию камней, размышлял над электричеством. Заниматься этим было легко и приятно, и это объяснялось наследственностью: предки Флоренского были не только священнослужителями, но и научными исследователями и инженерами. Сам Павел Александрович ещё будучи подростком публиковал статьи по физике и астрономии в авторитетных научных изданиях. Однако при этом у него было ощущение некого познавательного тупика, так как физика была лишь упрощённой схемой жизни, и сухая наука не могла ответить на вопрос: «что есть истина?», поэтому он стремился к натурфилософии, к тому, что он впоследствии назовёт «конкретной метафизикой»(2).

П. Флоренский в юности

В 1899 г. Флоренский проходит период особенно мучительных исканий. Ему снится сон, в котором он — горнорабочий, заваленный тощей земли. Ощущение абсолютного одиночества, полной покинутости, отчаяния от мысли о том, что никто не сможет прийти к тебе на помощь. И в вдруг в этой тьме тончайшим лучом, в полной тишине еле слышимым звуком возникает слово — Бог. За него, как за спасительный глоток воздуха хватается утопающий и кричит: «Нет! Нельзя жить без Бога!». Тьма рассеивается и Флоренский просыпается(3).

Следует сказать, что ещё в седьмом классе Тифлисской гимназии появляется необыкновенный учитель истории — Григорий Николаевич Гехтман, который своим энтузиазмом и обаятельностью смог увлечь гимназистов и привить к ним любовь к учёбе, открытиям. Он применял белл-ланкастерскую систему, при которой старшие ученики объясняют школьный материал младшим. Гехтман создал историко-философский гимназический кружок, который по своей объединительной силе был сравним с пушкинским лицейским братством. После окончания гимназии однокашники Флоренского будут поддерживать связь с Гехтманом и друг с другом долгие годы и во многом благодаря ему станут выдающимися специалистами. Вот только несколько имён: Михаил Асатиани(4), Анатолий Соколовский(5), Владимир Эрн(6) и Александр Ельчанинов(7). В эту же пору в гимназии учились будущие революционеры Лев Розефельд (Каменев) и Ираклий Церетели. В историческо-философском кружке гимназисты готовили доклады на религиозные, этические и искусствоведческие темы. Один из докладов Флоренского назывался «Воззрения Толстого на науку», для которого он подробно конспектировал  работы писателя «Царство Божие внутри вас», «В чём моя вера?» и «Исповедь»(8). Исповедь была очень близка Флоренскому; он был особенно поражён финалом произведения, в котором автор описывает свой сон. В нём Толстой видит себя на кровати, держащейся на каких-то помочах на невообразимой высоте. Под ним бездна, но он смотрит вверх и видит бесконечность. Тут неизвестный голос говорит ему: ««Заметь это, это оно!». От вглядывания в бесконечность приходит успокоение. Также ему приходит понимание, на чём он собственно висит: у его изголовья стоит (непонятно на чём) тонкий, но чрезвычайно прочный столб, от которого проходит петля, на которой можно очень прочно лежать. Опять голос говорит ему: «Смотри же, запомни».

Этот сон похож на сон Флоренского, в котором он восклицает: «нельзя жить без Бога!». Толстой на протяжении всей «Исповеди» повторяет, что жить без веры нельзя. Так Флоренский открывает в Толстом родственную душу и становится толстовцем в философских и социальных моментах.  Под влиянием его идей на последнем курсе гимназии он решает отказаться от поступления в университет , чтобы пойти в народ и приобщиться работе на земле. В архиве Флоренского даже сохранилось письмо Толстому, которое не было отправлено:
«22/10/1899. Тифлис. Л.Н. Тостому. «Лев Николаевич! Я прочёл Ваши сочинения и пришёл к заключению, что нельзя жить так, как я живу теперь. Я кончаю гимназию, и мне предстоит продолжение жизни на чужой счёт; я думаю, что избегнуть этого можно только при исполнении Ваших советов; но, для того, чтобы применить их на практике, мне надо разрешить предварительно некоторые вопросы: можно ли пользоваться деньгами? Как добыть землю? Можно ли её достать у правительства и каким образом? Каким образом удовлетворять умственные потребности? Откуда брать книги, журналы, если нельзя пользоваться деньгами или если физическим трудом можно только прокормиться? Может ли остаться время на умственный труд (самообразование)? П.А. Флоренский».

Отец пытался убедить сына, что у каждого человека есть своё призвание, поэтому не обязательно всем заниматься физическом трудом — кому-то нужно заниматься и интеллектуальным трудом, например, изобретать машины, которые будут облегчать физический труд. Уже став священником, Флоренский разочаруется в Толстом и даст ему решительную отповедь, сказав, что «Толстой создал схему безблагодатной, мнимой церковности, затем разбил её, что далось ему, конечно, без труда, — и, довольный победой над химерой, порождённой его, насквозь рационалистическим, самоутверждающимся рассудком, ушёл с благодатной, хотя бы и загрязнённой, почвы в пустыню «хороших» слов, с которыми и сам-то справиться не может, а других ими смущает. Ведь церковность так прекрасна, что причастный к ней даже эстетически, непосредственным вкусом не может вынести нестерпимого запаха затей вроде Толстовской»(9).

Исследователи считают, что преодолеть толстовство Флоренскому помогла философия Владимира Соловьёва, а именно его «Критика отвлечённых начал», в которой философ говорит о необходимости восстановить целостность человеческого познания, в основе которого «сущее всеединое» и которое распалось на религию, философию, творчество и науку, в великом синтезе. Это было гораздо ближе Флоренскому, чем толстовское отрицание науки и творчества. Флоренский не ушёл в народ, и в 1900 г. три выпускника Второй Тифлисской гимназии, три друга Флоренский, Эрн и Ельчанинов, называя себя «соловьёвцами» вознамерились ехать к Соловьёву, но по дороге они узнали, что почитаемый ими философ умер, однако домой они не вернулись, а направились в Москву (Эрн) и в Санкт-Петербург (Флоренский и Ельчанинов).

Вторая мужская гимназия. Тифлис

Поскольку Тифлисская гимназия относилась к другому округу нежели Санкт-Петербургский университет, Флоренский так и не смог в него поступить в силу бюрократических причин, поэтому он подаёт документы на физико-математический факультет Московского университета. Сначала он был немного разочарован набором изучаемых дисциплин и уровнем преподавания вообще, однако затем его скептический настрой проходит, когда он знакомится преподавателями С.Н. Трубецким(10), Л.М. Лопатиным(11) и Н.В. Бугаевым. Последний оказал на Флоренского огромное влияние своими открытиями в математике — идеей прерывных математических функций и идея аритмологии. Ради трудов Бугаева американские математики в начале XX века учили русский язык. Кроме того, он был отцом поэта символиста Андрея Белого, с кем Флоренский очень сдружится. Флоренский с восторгом пишет отцу о первом знакомстве с Бугаевым и называет математику ключом к мировоззрению. В математике Флоренский прозревает возможность соловьёвского всеединства. Кроме этих преподавателей Флоренскому посчастливилось слушать лекции  Л.К. Лахтина, ученика и последователя профессора Бугаева, а также Н.Е. Жуковского, инженера и физика, «отца русской авиации»(12).

В 1904 г. Флоренский оканчивает университет и получает предложение остаться на кафедре, которое он отвергает. В это время Флоренский через друга поэта Андрея Белого знакомится с символистами, которые печатают его статься в своих журналах, однако Флоренский чает другого пути. Вместе с Андреем Белым они становится духовными сыновьями-братьями епископа Антония (Флоренсова), старца Донского монастыря.  Флоренский спрашивает Антония о своём монашестве, поскольку ему кажется, что он теряет Христа, становится равнодушным(13). Антоний мудро объяснят Флоренскому, что его представление о монашестве сформировано на основе литературы и он не совсем понимает его истинную сущность. Желание монашества может быть истинным, когда оно по Божьей воле, и ложным, когда оно есть только личное самомнение и самовольное смирение. Он рекомендует Флоренскому не торопиться: если его монашество угодно Богу, оно от него не уйдёт. Старец Антоний предлагает ему поступить в Московскую Духовную Академию (МДА), получив родительское благословение. В Академии Флоренский быстро находит единомышленников, она становится для него домом, семьёй и монастырём, который, однако, не требует отречения от светского знания.

Антоний (Флоренсов Михаил Семенович), епископ

Ещё одним наставником для Флоренского становится иеромонах Исидор, старец Гефсиманского скита в Сергиевом Посаде. Подобно Серафиму Саровскому(14) он весь светился радостью и одарял этой радостью других. Флоренский напишет о нём и о подобных ему людях книгу «Соль земли». Соль земли — праведники, хранители духа. Вся жизнь старца Исидора была, как выразился Флоренский, полна «детскости». Его уединённая келья была похожа на сказочную избушку, внутри она была обклеена фотографиями духовных чад, лубочными картинками и обёртками от конфет. Старец жалел всякую травинку и божью тварь: на подоконнике в банках можно было увидеть сорняки, он выхаживал раненых птиц, пел псалмы лягушкам и не выгонял мышей. При этом он был прямолинеен и независим, но сказанная им правда принималась согрешившим смиренно, с благодарностью. Флоренский шёл к нему в скит как на Пасху: туда шёл опечаленный, в смятении, а назад возвращался бодрый и радостный. Так Флоренский, как духовный сын этих двух совершенно разных наставников — епископа Антония и старца Исидора — соединил в себе две взаимодополняющие традиции — академическую, богословскую и старческую.

Уже на первом курсе Московской духовной академии Флоренский расходится с главными представителями символизма — Брюсовым, Мережковским и Белым(15). Основной причиной было желание дистанцироваться от оккультизма и искажённого православия, нового религиозного сознания, которое активно продвигалось через журнал «Новый путь». Флоренский так отвечал Мережковским (Дмитрию и Зинаиде — в девичестве Гиппиус): «Я должен быть в Православии и должен бороться за него. Если вы будете нападать на него, то, быть может, я буду бороться с Вами».

Университетская библиотека. Москва

В декабре 1904 г. Флоренский духовно сближается с другим студентом Московской Духовной академии — Сергеем Троицким, который стал его единомышленником по организации в академии философского кружка. Троицкий пригласил Флоренского к себе на родину — в село Толпыгино Костромской губернии, где Флоренский открыл для себя русскую крестьянскую культуру, открыл для себя Русь. Друзья активно просвещали крестьян, помогали украшать местный храм, читали в нём проповеди, собирали на собственные средства библиотеку. Так сбылась гимназическая мечта Флоренского-толстовца — служение простому народу. Теперь, правда, это было особое служение: без интеллигентного самомнения и высокомерия, служение с любовью к труду на земле, но при этом без отвлечения от науки. Студенты относились к крестьянам как к равным и потом, когда те приезжали поклониться мощам Сергия Радонежского, одаривали паломников просфорами, иконами и книгами, возили по музеям и галереям. Флоренский отдыхал и освежался от такого общения, он не только учил крестьян, но и многому учился у них: отношению к природе и хозяйству, к семье и слову(16). Пять лет Флоренский собирал костромской фольклор и в конце концов издал «Собрание частушек Костромской Губернии Нерехтского уезда», снабдив его обстоятельным предисловием(17). Семья Троицкого стала для Флоренского идеалом православной семьи. Отец Сергея тоже был священником, что для Флоренского означало связь с многовековой родовой традицией, которая в его случае была прервана(18) и которую ему необходимо было восстанавливать. Флоренский напишет об этом стихотворение «Костромская сторона», в котором обращается к своим предкам (дедам), которых он, благодаря храмовой литургии, упраздняющей время и устанавливающей вечность, воспринимает как живых: «Бог не есть Бог мёртвых, Бог живых — у Бога все живы». Можно сказать, что здесь у Флоренского проснулось и утвердилось желание восстановить свой православный род во всей его полноте, однако к осуществлению этого намерения он будет идти ещё несколько лет. Вскоре Сергей женится на сестре Флоренского Ольге, и духовные друзья станут родственниками.

В марте 1906 г. Флоренский, будучи возмущённым казнью лейтенанта Шмидта и других бунтовщиков, которая произошла во время Крестопоклонной недели Великого поста, произносит пламенную проповедь в Покровском академическом храме о недопустимости смертной казни, о бездействии Православной церкви, о притеснении простых людей, о том, что это происходит как раз накануне Страстной недели. После проповеди происходит студенческая сходка, на которой он становится её председателем и автором «Открытого обращения студентов Московской Духовной академии к архипастырям Русской церкви», в котором подписавшиеся просят верховное духовенство высказать своё отношение к «насильникам и убийцам», чтобы исполнить свой долг перед Богом и своей совестью и заявить, что смертная казнь, а тем более расстрелы без суда противны учению Христа. Сама проповедь была опубликованы в газете путь под названием «Вопль крови», в результате чего Флоренского, а также нескольких других студентов, принявших активное участие в издании и распространении проповеди, арестовали и поместили в тюрьму сроком на три месяца. Однако за Флоренского хлопотали епископ Евдоким, литератор Г. Рачинский, и наш «бунтарь» уже в конце марта вышел на свободу. «Вопль крови» вызвала большой общественный резонанс: некоторые называли Флоренского революционером и разорителем церкви, другие же  видели в ней знамение о возрождении Церкви и подлинно христианской жизни(19). Мать Флоренского переживала за сына, но в то же время испытывала радость и гордость, поскольку увидела в этом доказательство «отзывчивости его души на теперешнюю действительность». Сам Флоренский позже в своей «Автобиографии» 1927 г. напишет, что у него вовсе не было революционных мотивов и что он был движим исключительно нравственными чувствами. Отметим, что руководство МДА и митрополит Владимир не стали принимать суровых дисциплинарных мер в отношении Флоренского, и он благополучно закончил учебный год.

К третьему курсу Флоренский становится основательным, глубоким, профессиональным лингвистом, о чём в силу его огромного вклада в другие сферы науки почему-то забывают, а ведь он был полиглотом и знал порядка тридцати современных и древних языков, поэтому мог компетентным образом заниматься сравнительной лингвистикой, добираясь до исконной этимологии слов, что прекрасно проиллюстрировано в его книге «Столп и утверждение мысли». Он разработал особую философию, в которой имя и именуемое неразрывно связаны, философию, благодаря которой весьма компетентно высказывался в своё время по поводу имяславия(20). Слово для Флоренского сакрально, будучи по форме конечным и временным, оно может захватить вечное и бессмертное и тогда оно преосуществится, на него снизойдёт Божья благодать. Преосуществлённое слово больше себя самого, оно уподобляется хлебу и вину, что стали Телом и Кровью Христовыми во время Евхаристии. Такое слово — тайна, таинство, такое слово— символ(21). Флоренский также активно занимался изучением символов и семиотикой. Позднее, в 1923 г., с группой единомышленников он затеял подготовку словаря идеографических символов, намереваясь выявить и описать общие для всех культур геометрически фигуры и формы: точку, линию, угол, треугольник, куб, дугу, лабиринт и многие другие. Замысел, к сожалению, не воплотился, и до нас дошла только первая статья.

В 1907 г. Флоренский публикует подборку своих стихов в журнале «Христианин», в основе которой была неизданная поэтическая автобиография под названием «Ступени». В книге было четыре раздела: «Без Бога», «Идеализм», «Апокалиптика», «Православие». В стихотворениях изображаются ступени духовного восхождения не только самого Флоренского и его лирического героя, но и каждого, кто увидел на горнем пути храм. Флоренский весьма скромно относился к своим стихам и никогда не гнался за славой поэта, его нельзя назвать поэтом первого разряда из своего поколения и по уровню поэтического мастерства он несопоставим с Блоком, Андреем Белым, Вячеславом Ивановым, но он всегда был больше, чем просто поэт: он сопрягал в стихах философскую теорию символа, богословие и поэтическую практику.

В 1908 г. Флоренский был потрясён уходом двух близких людей. Сначала умирает отец. Флоренский чувствует это на расстоянии: ему видится, что он не в Москве, а в Тифлисе, он юный гимназист, а папа с умилением и восторгом смотрит, как сын делает уроки, что не отвлекает, а наоборот придаёт сил. Но отец почему-то не молод, его глаза уже как будто видят другой мир, он протягивает руку сыну, отчего реально становится тепло. Вечером того же дня пришла телеграмма, что отец ушёл. Сестра сказала Флоренскому, что отец так мучился перед смертью, что даже просил жену убить его. При этом она была уверена, что он перед смертью всё понял, уверовал и увидел Бога. Перед самой смертью он испытал настоящую радость от посетившего его видения. Ему привиделось, что его группа заблудилась во льдах, у северного полярного круга и он остался один посреди холода и тьмы. И вот, проснувшись ночью, он увидел или почувствовал человека, живого человека среди холода и мрака. Кто был этот человека? Сын из будущего, отбывавший ссылку в зоне вечной мерзлоты? Или всегда находящийся рядом с каждым человеком друг, говорящий через сердце: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною»? Почему отец ушёл преждевременно? Он отдал все свои силы на подержание семьи и не выдержал этой нагрузки. Незадолго до смерти, он, как будто предчувствуя надрыв, отправил сыну деньги и просил не смущаться этим, сказав, что в будущем они сочтутся в братьях и сёстрах. Так и случилось: Павел будет их по-отцовски опекать и его стараниями они выйдут в люди и станут яркими и творческими личностями(22). Через две недели после ухода отца не станет и духовного отца Флоренского — старца Исидора, отчего опустеет и Гефсиманский скит и сердце нашего героя(23).

В этот сложный для него период Флоренский заканчивает кандидатскую диссертацию «О религиозной истине», которая фактически скала первой редакцией его главной книги «Столп и утверждение истины». По отзывам многих современников его кандидатская работа стала своеобразным тараном, который прошиб многовековую брешь между религией и наукой и соединил их. Получив звание доцента, Флоренский начинает преподавать в Московской Духовной Академии, собирая полные аудитории: огромная эрудиция, простое, невитиеватое, но исполненное глубоких смыслов изложение притягивают студентов. В какой-то момент Флоренскому, вновь очутившемуся перед выбором дальнейшего пути — монашество или семья — покажется, что преподавание и есть его монашество, студенты — монастырская братия, а философская кафедра — приход. Однако сомнения одолевали юношу, и некому было их разрешить. Сергей Троицкий, друг, с которым он намеревался посвятить свою жизнь Господу, выбрал другой путь — путь семьянина, причём он женился на сестре Флоренского, что поначалу вовсе не обрадовало, но даже огорчило нашего героя, воспринявшего это как предательство общих идеалов. В это же время происходит и первая встреча Флоренского с религиозным философом и писателем В.В. Розановым, положившая начало переписке и дружбе между двумя мыслителями. Нам кажется, что несомненно талантливый, но крайне противоречивый как личность и как писатель, подверженный различным метаниям Розанов своими вопросами и темами, поднятыми в переписке способствовал погружению Флоренского в душевный кризис, во время которого наш герой ушёл в запой и буквально сражался с засевшим внутри чертом(24).

Выйти из душевного кризиса Флоренский смог благодаря новому другу(25). Студент 3-го курса МДА Василий Михайлович Гиацинтов был простым рязанским парнем, потомком дьячков и псаломщиков. Флоренский в это время уже доцент МДА. Вместе они предпринимают путешествие по югу России: Волга, Северный Кавказ, Закавказье, Крым, а затем просят разрешение у рязанского епископа на двухштатный приход в селе, т.е. они вместе намереваются служить в родном селе Гиацинтова — Троицком. Опять мечты о совместном, бок о бок, подвиге, во время которого друг прикрывает спину друга во время схватки с «силами дракона». Живописные места, человек живёт в гармонии с природой — всё, что нужно для восстановления и укрепления душевного равновесия. И вот здесь во время прогулки по болотам Флоренский находит свою давнишнюю детскую мечту — трилистник с четырьмя лепестками — символ счастья. Сразу же перед глазами возникла сестра Василия Гиацинтова — Аня и при этом ясная и отчётливая мысль о том, что он должен жениться на ней. И вот через полтора месяца 25 августа 1910 г. брат невесты, отец Александр, обвенчал молодожёнов в Троицкой церкви. Флоренский напишет после, что в женитьбе не было ни малейшей влюблённости, а была братская любовь и отношение мужа к жене и к будущей матери детей. Анна много читала, хорошо знала математику, окончила земскую гимназию и стала учительницей земского начального училища. Сам Флоренский после венчания, как отмечали окружающие, озарился неотмирным светом, стал спокойнее, ровнее, обретя жену как душевный покров. Во многом благодаря ей мы располагаем таким обширным наследием Флоренского: она сберегла его для детей и внуков светлый образ их отца и деда, которого не только хотели физически уничтожить, но и бросить тень на его духовный подвиг.

Теперь остепенившийся Павел Александрович уже как нелепость воспринимал свои былые идеи о том, что духовное родство может быть нарушено кровным родством, нелепыми уже казались его упрёки своему другу Сергею Троицкому, женившемуся на сестре Флоренского Ольге. Теперь ничто не мешало дружбе, которая как на некоторое время погасший костёр, вновь вспыхнула мощным пламенем. Флоренские, ждавшие первенца, оказались перед серьёзной дилеммой: кто из друзей станет крёстным — Василий или Сергей? Однако судьба решила всё без них. Сергея Троицкого. Преподавателя Тиффлиской гимназии, прямо на перемене убил ножом, отчисленный за неуспеваемость и прогулы старшеклассник, причём парадокс заключался в том, что Троицкий был единственный из всего педагогического состава, кто был против отчисления. Троицкий перед смертью простил безумца, хотя это не спасло его от казни, как, впрочем, и прошение о помиловании, которое вдова Ольга и мать Сергея написали царю, руководствуясь последними словами умирающего. Для Флоренского смерть другом была ударом, но он отнёсся к случившемуся философски и так же философски пытался утешить овдовевшую сестру: «Не печалься слишком о смерти Серёжи. Жизнь вообще — такая суета и тоска, что всегда завидно тем, кто уходит, кого выпустили отсюда, и я чувствую, что лучше уйти, когда позволяют, чем остаться»(26).

Теперь ничто не мешало Флоренскому принять священный сан, и 23 апреля епископ Волокоамский Фёдор (Поздеевский), ректор МДА, рукоположил его в дьяконы и на следующий день в иереи. Окружение Флоренского было потрясено этим поступком: учёба в Академии могла рассматриваться как основательное образование, но зачем обременять себя священным саном? Талантливый математик, преподаватель, поэт и публицист, знаток античной истории, для которого были открыты двери престижных университетов, и вдруг выбрал «мужицкое» православие? Однако его поступок имел судьбоносное значение для Русской православной церкви, и жаль, что его заслуги по-прежнему остаются в тени и он, будучи мучеником за веру, до сих пор не канонизирован церковью(27). Глядя на непоколебимость о. Павла, искренность, на абсолютно естественное в нём, но парадоксальное для масс сочетание науки и православия, многие воцерковились или вернулись в лоно православия, а многие даже приняли священный сан. Это уже упоминавшийся нами выше специалист по античной истории А.Ф. Лосев, тайно постригшийся вместе с супругой в монахи, это С.Н. Булгаков. Последний напишет такие строки: «В о. Павле встретились и по-своему соединились культурность и церковность, Афины и Иерусалим»(28). Сам о. Павел уже через две недели напишет, что ему опостылели наука и искусство, стали безвкусны, пресны, неучёны, а семья стала уплотнённой, более близкой и простая жизнь стала более близкой. Без сана, по его признанию, он бы метался, а его семья страдала. Семья — вот новое служение о. Павла.

21 мая 1911 г. родился первенец Василий, названный в честь брата сестры. Его первым словом было «папа». О. Павел ещё за три года до этого знал, что его сын уже где-то живёт. Он понимал, что сын был дан ему «во спасение от всяческой гибели». Став отцом, Флоренский как бы заново родился, обрёл другие смыслы и цели. Василий отличался слабым здоровьем и сначала огорчал отца своим непослушанием и неспособностью сосредоточиться на деле, так что Флоренский думал, что он ни в чём не сможет добиться успеха. Побуждаемый этими мыслями, о. Павел напишет в 1920 г. в своём «Завещании детям» следующие строки: «Привыкайте, приучайте себя всё, что бы ни делали вы, делать отчётливо, с изяществом, расчленённо; не смазывайте своей деятельности, не делайте ничего безвкусного, кое-как. Помните, в «кое-как» можно потерять всю жизнь, и напротив, в отчётливом, ритмическом делании даже вещей и дел не первой важности можно открыть для себя многое, что послужит вам впоследствии самым глубоким, может быть, источником нового творчества...более всего опасаюсь, что мой первенчик Васенька оплошает и будет жить спустя рукава..»(29). Однако опасениям о. Павла не суждено было сбыться: сын, охваченный родовой страстью к открытиям тайн природы, станет кандидатом геолого-минералогических наук, сделает немало открытий, будет деканом геологоразведочного факультета Московского института им. И.М. Губкина. Вообще о. Павел глубоко проникся своим отцовством, он по-другому осознал семейную археологию и философию рода. Жена не случайно стала называть его исключительно «папочка», подчёркивая именно эту ипостась. На прогулках с Васей о. Павлу часто казалось, что это не он взрослый, а его отец, а он — это маленький Вася.

В 1912 г. о. Павла пригласили стать священником в церкви Общины, Убежища (приюта) для престарелых и нетрудоспособных сестёр милосердия Красного Креста, который был открыт великой княгиней Елизаветой Фёдоровной. С настоятельницей Убежища Н.А. Киселёвой, женщиной с непростой судьбой, которая годилась ему в матери, у о. Павла сложились самые тёплые отношения, и их совместный труд не ограничился Приютом. Сама великая княгиня Елизавета Фёдоровна высоко ценила о. Павла как пастыря и как учёного, и оказывала его семье покровительство.

Также в 1912 г. епископ Феодор предложил о. Павлу стать редактором академического журнала «Богословский вестник». О. Павел сначала колебался: как всё совместить? Служение, преподавание, наука, предстоящая защита магистерской диссертации, семейных хлопоты. Будут ли еще силы для журнала? Однако при этом сразу воскресла юношеская мечта об ордене друзей о собственном издании, посвящённом вопросам религии. Флоренский стал первым назначенным, а не избранным корпорацией, редактором. Кроме того, отец Павел стал первым за двадцать лет священнослужителем на этом посту: все предшественники были мирянами. Почему же выбор пал на Флоренского? В этом был определенный риск, ведь он был связан символистами, ассоциировавшимися с декадентством. Спустя годы епископ Феодор дал поразительное объяснение своему выбору: «Флоренский был почти единственный верующий человек во всей академии». Владыка считал, что с 1905 г. в академии начался внутренний развал, её духовный распад: большинство преподавателей были захвачены «немецкой наукой», «протестантским идеализмом» и отрицали значение святоотеческого наследия. Епископ Феодор, будучи ректором, старался сделать все возможное, чтобы остановить распад, но единомышленников у него было немного, поэтому он особенно дорожил о. Павлом. О. Павел сохранил основные рубрики журнала очень трепетно отнёсся к переводам святых отцов. Однако при этом в «Богословском вестнике» были опубликованы возможные, пожалуй, лишь только при Флоренском статьи о не христианских религиях, мифологии этике, языке, литературе, искусстве, математике. Эти публикации, как и в целом, деятельность редактора, расширили аудиторию журнала. Флоренскому удалось заметно поднять тираж, а также сберечь издание в пору начала Первой мировой войны. Для многих авторов публикаций работа Флоренского оказалась единственной возможностью обнародования своих идей. Некоторые статьи до сих пор нигде не переизданы, поэтому номера, выпущенные о. Павлом, являются особой источниковедческой ценностью. Таков был золотой век «Богословского вестника», который оборвался после Февральской революции.

Флоренский известен широкому кругу читателей прежде всего, как автор книги «Столп и утверждение Истины». Именно в этой книге он предстал человеком ломоносовской широты, охватив десяток дисциплин, таких как догматика, история церкви, логика, этимология, иконология, философия культуры, математика и даже анатомия. Во многом благодаря этой книге его стали называть «русским Леонардо да Винчи». Книга возникла сначала как кандидатское сочинение под названием «О религиозной истине». В 1914 г. он дополнил работу и дал новое название. Книга состоит из двенадцати писем, и это апостольская и средневековая традиция, которую отличает от обычного трактата сердечность. В письмах узнаются конкретные адресаты — друг Сергей Троицкий и старец Исидор, — но они не названы по именам, поэтому создаётся впечатление, что автор обращается лично к тебе. Подзаголовок названия — «опыт православной теодицеи». Теодицея — оправдание Бога — это философско-богословское учение, стремящееся ответить на вопрос, как сочетаются разумное и благое божественное управление миром и наличие в нем зла. В «Столпе» Бог оправдывается не как Благо, а как Истина. То есть всё рассматривается не с точки зрения этики, а с точки зрения гносеологии, разума, рассудка. Разум возможен только через Истину, разум ищет Истину среди неистинного, но по Флоренскому не разум делает Истину истинной, а Истина делает разум разумным. Что же тогда делают Истину Истиной? Она сама. В этом и есть основная задача теодицеи Флоренского: понять, как Истина становится Истиной(30). Для приближения к Истине нужно прежде всего обойти рассудок, который полон сомнений из-за неполноты понимания Истины, которую он получает через науку и свой опыт. После этого возможна встреча человеческой мудрости с Божественной мудростью, для чего необходим подвиг Веры, а Вера в свою очередь познаётся через Любовь. Любовь не признак Бога, а его природа, потому с человеком, живущим в Любви происходит обожение. Любовь — это всегда преодоление границ собственной самости, уничижение, истощение себя ради другого. Природа святости заключается в «творческой любви Божьей». Так Флоренский определят Софию. Начальным толчком Любви, её истоком становится Дружба как «как созерцание себя через друга в Боге». Дружба — это ещё и сила общецерковного единения, братской соборности.

В «Столпе» Флоренский стал на защиту Православной церкви в ту пору, когда её стали попирать и умалять те, кто надеялся обрести полноту истины в науке и философском мудрствовании. Эта книга прежде всего для «оглашённых», для оглашённой интеллигенции, сердце которой притворено камнем собственной рассудочности, поэтому свет Истины не может вырваться из сокровенной своей глубины и осветить храм человеческой души. Епископ Феодор, ниспровергая всякие досужие домыслы недругов Флоренского, назвал книгу от начала и до конца православной, в ней утверждается необходимость христианской веры, автор утверждает догматы, духовный подвиг, утверждает и защищает Церковь и осуждает «новое религиозное сознание» современной интеллигенции — различные ереси и секты. Розанов назвал книгу «столпом чего-то русского», подчеркнув, что с её появлением славянофильство обрело совершенно особые смыслы. Сам автор в книге так поэтически описывает Традицию и свой скромный вклад в Неё: «Знаю твердо, что зажёг я себе не более как лучинку или копеечную свечечку жёлтого воску. Но и это, отражающееся в непривычных руках пламешко мириадами отблесков заискрилось в сокровищнице Святой Церкви. Многими веками изо дня в день собиралось сюда сокровище, самоцветный камень за камнем золотая крупинка за крупинкой, червонец за червонцем. Как благоуханная роса на руно, как небесная манна выпадала здесь благодатная сила богоозарённой души. Как лучшие жемчужины сыпались сюда слёзы чистых сердец. Небо, как и земля, многими веками, делала тут свои вклады. Затаённейшие чаяния, сокровеннейшие порывы к богоупотреблению, лазурные после бурь наступающие минуты ангельской чистоты, радости богообщения и святые муки острого раскаяния, благоухание молитвы и тихая тоска по небу, вечное искание и вечное обретение, бездонно-глубокие прозрения в вечность, детская умирённость души, благоговение и любовь — любовь без конца... Текли века, а это всё пребывало и накапливалось»(31).

Книга «Столп и утверждение Истины» вышла в издательстве «Путь», которое было печатным органом Московского религиозно-философского общества памяти В.С. Соловьёва (МРФО), которое во многом определило философский процесс в России начала XX века. Его состав был сформирован тремя силами. Во-первых, секция истории религии студенческого историко-филологического общества Московского университета, то есть ученики С.Н. Трубецкого. Во-вторых, Христианское братство борьбы — единомышленники Свенцицкого(32). В-третьих, поэты младо-символисты, или «аргонавты», сконцентрировавшиеся вокруг Андрея Белого. Все эти общности были тесно взаимосвязаны, пересекались во многих личностях, но самой сплачивающей такую религиозную, научно политическую, литературную публику фигурой был, согласно исследователя, Флоренский — тогда студент первого курса Московской академии. Целью общества было продолжение и развитие идей Владимира Соловьёва, а также создание площадки для свободного диалога между церковью и интеллигенцией. Заседания проводились в доме меценатки М.К. Морозовой(33); на них обсуждались вопросы христианской философии, культуры, этики, соотношения веры и разума. Кроме МРФО Флоренский в это же время принимает активное участие в работе Новосёловского кружка — закрытого общества, которое и по членскому составу и по тематике пересекалось с МРФО, однако идейная тематика была иной: они оставались принципиально аполитичны, и темы их докладов касались исключительно религиозного просветительства(34). Оценивая роль Новосёловского кружка, Флоренский писал: «Весь смысл московского движения в том, что для нас смысл жизни вовсе не в литературном запечатлении своих воззрений, а в непосредственности личных связей: мы не пишем, о говорим и даже не говорим о скорее общаемся»(35). Флоренский со студенческих лет мечтал о таком единении о подобной церковной дружбе, и вот она воплотилась и, казалось, никогда не перестанет.

читать далее...