КУЛЬТУРА И ДУХОВНОСТЬ



Мирча Элиаде

СВЯЩЕННОЕ ВРЕМЯ И МИФЫ(1)

 

Мирское течение времени и Священное время

Равно как и пространство, Время для религиозного человека не однородно и не беспрерывно. Есть периоды Священного Времени, например время праздников (большинство из которых повторяется с определённой периодичностью). С другой стороны, есть Мирское(2) Время, обычная временная протяжённость, в которой разворачиваются действия, лишённые религиозной значимости. Между этими двумя разновидностями времени существует, разумеется, отношение последовательности; но с помощью ритуалов религиозный человек может без опасности «переходить» от обычного течения времени к Времени Священному.

мирча элиаде

Ми?рча Элиа?де (рум. Mircea Eliade; 13 марта 1907, Бухарест, Королевство Румыния — 22 апреля 1986, Чикаго, США) — румынский, французский и американский философ, философ культуры, религиовед, историк религий, этнограф и писатель. Получил всемирную известность как исследователь мифологии, «религиозного символизма, ритуалов, магии и оккультизма, шаманизма, древней техники экстаза, мифов, архаического сознания и способа мышления»

 


С самого начала обозначим существенное различие между этими двумя качествами Времени: Священное Время по своей природе обратимо, в том смысле, что оно, по сути, является первичным мифическим Временем, воспроизведённым в настоящем. Всякий церковный праздник, всякое Время литургии представляют собой воспроизведение в настоящем какого-либо священного события, происходившего в мифическом прошлом, «у истоков времён». Религиозное участие в каком-либо празднике предполагает выход из «обычной» временной протяжённости для восстановления мифического Времени, оживлённого в настоящем самим праздником. Таким образом, Священное Время может быть восстановлено и повторено бесчисленное множество раз. С некоторой точки зрения о нём можно сказать, что оно не «течёт», что оно не составляет необратимой «протяженности». Это, по преимуществу, онтологическое, «парменидово»(3) время: оно всегда равно самому себе, не изменяется и не утекает. На каждом периодически повторяющемся празднике вновь обретается то же Священное Время, что и во время праздника, отмечавшегося год или даже сто лет тому назад: это Время, созданное и освящённое богами во время их деяний; именно они-то и воспроизводятся праздником. Иначе говоря, во время праздника восстанавливается появление Священного Времени таким, каким оно было ab origin(4), in illо tempore(5). Ведь Священного Времени, которое воспроизводит праздник, не существовало до божественных деяний, которым и посвящён праздник. Создавая различные сущности, из которых состоит в наше время Мир, боги сотворили также Священное Время, потому что Время, когда происходило сотворение мира, автоматически приобрело священный статус благодаря присутствию и деяниями богов.


Таким образом, религиозный человек живёт в двух планах времени, наиболее значимое из которых — Священное — парадоксальным образом предстаёт как циклическое, обратимое и восстанавливаемое Время, некое мифическое вечное настоящее, которое периодически восстанавливается посредством обрядов. Религиозный и нерелигиозный человек отличаются друг от друга благодаря своему отношению ко Времени: первый отказывается жить только в том, что в современной терминологии называется «историческим настоящим»; он старается приобщиться к Священному Времени, которое в некотором отношении можно уподобить «Вечности».


Слишком трудно в нескольких словах дать точное определение того, чем является Время для нерелигиозного человека современных обществ. Мы не собираемся обсуждать здесь ни современные философские теории Времени, ни понятия времени, используемые современной наукой в разного рода исследованиях. Наша задача — сравнить не системы или философии, а поведение в бытии. Более того, и в отношении нерелигиозного человека можно сказать, что ему также было известно понимание некоторой прерывности и неоднородности Времени. Для него также, наряду с временем монотонной работы, существует и время празднеств и представлений, т. е. «праздничное время». Он также живёт в различных временных ритмах, ему известны периоды разной интенсивности: слушая любимую музыку или ожидая встречи с любимым человеком, он ощущает, разумеется, иной ритм течения времени, чем во время работы или какого-либо скучного занятия.


Но, тем не менее, существует фундаментальное различие между нерелигиозным и религиозным человеком: религиозному человеку известны «священные» периоды, которые не относятся к временной протяженности, предшествующей им или следующей за ними. Эти периоды имеют совершенно иную структуру, иную «природу»: они представляют собой некое изначальное Время, которое освящено богами и которое может быть воспроизведено в настоящем благодаря праздникам. Для нерелигиозного человека этот сверхчеловеческий аспект литургического времени недоступен. Для него Время не имеет ни разрывов, ни «таинства», а составляет укоренённую в самой основе его бытия меру, оно связано с его собственной жизнью и, стало быть, имеет своё начало и свой конец — смерть, прекращение существования. Как бы ни было многообразно это существование, как бы ни были многообразны испытываемые им временные ритмы и их интенсивность, нерелигиозный человек знает, что в любом случае речь идёт о человеческом опыте, в котором никоим образом не проявляется божественное начало.


Для религиозного человека, напротив, течение мирского времени может быть периодически «останавливаемо» включением в него посредством обрядов Священного, неисторического Времени (в том смысле, что оно не связано с историческим настоящем). Подобно тому как любой храм представляет собой уровневый разрыв в профаническом пространстве современного города, религиозная служба, проводимая в нём, обозначает разрыв в течении мирского времени; оно не является более Временем как историческим настоящим, временем, переживаемым, например, на улице или в соседних домах; оно есть Время, в котором разворачивается историческое житие Иисуса Христа, Время, освящённое его учением, его страстью, его смертью и его вознесением. Следует подчеркнуть, однако, что этот пример не проясняет всего различия между Священным Временем и Мирским (профаническим); христианство по сравнению с другими религиями внесло новое содержание в понятие и само переживание литургического времени, утверждая историчность личности Христа. Для верующего литургия разворачивается в неком Историческом Времени, освящённом воплощением Сына Божьего.


В дохристианских религиях (особенно в древних) Свящённое время, периодически переживаемое в настоящем, есть мифическое Время, изначальное, не соотносимое с историческим прошлым, Время истока в том смысле, что оно возникло «сразу», что до него не было какого-либо иного Времени, потому что никакое Время не могло существовать до появления реальности, рассказанной мифом.


Именно эта древняя концепция мифического Времени и интересует нас прежде всего. Мы покажем в дальнейшем также различия концепций иудейства и христианства.

 

Templum(6) — tempus(7)

Начнём с некоторых примеров, обладающих тем преимуществом, что они сразу же открывают перед нами отношение религиозного человека к Времени. Однако прежде сделаем одно важное замечание: во многих языках аборигенов Северной Америки слово «Мир» (оно же «Космос») используется также в значении «Год». Якуты говорят: «Мир прошёл», понимая при этом, что «прошёл год». Для [индейцев. – Ред.] юки понятие «Год» обозначается теми же словами, что и «Земля» или «Мир». Они говорят подобно якутам: «Земля прошла», когда хотят сказать, что истёк год. Словарь раскрывает религиозную общность между Миром и космическим Временем. Космос понимается как живое единство, которое рождается, развивается и умирает в последний день года, чтобы вновь возродиться в первый день Нового Года. Мы увидим, что это возрождение есть некое рождение, что Космос возрождается каждый Год, потому что каждый раз с наступлением Нового Года Время начинается ab initio(8).


Космическо-временна?я общность имеет религиозную природу: Космос сравним с космическим Временем («Год»), потому что и то, и другое суть священные реальности, божественные творения. У некоторых североамериканских народов эта космическо-временна?я общность обнаруживается в самой конструкции священных сооружений. Поскольку Храм, представляя собой образ Мира, заключает в себе также и символизм Времени. Мы можем констатировать это единство, например, у [индейцев. – Ред.]  алгонкины и сиу. Их священная хижина, которая, как мы видели, представляет Вселенную, символизирует также Год. Так как Год понимается как прохождение через четыре стороны света, обозначенные четырьмя окнами и четырьмя дверьми священной хижины, дакоты(9) говорят: «Год — это круг вокруг Мира», т. е. вокруг их священной хижины, которая и есть некая imago mundi(10).


Ещё более яркий пример мы находим в Индии. Мы уже видели, что сооружение алтаря равноценно повторению космогонии. Но тексты добавляют, что «алтарь огня есть год» и объясняют значение этого временного символизма: 360 кирпичей ограды соответствуют 360 ночам года, а 360 кирпичей yajusmati(11) — 360 дням (Catapatha Brahmana, X, 5, IV, 10 etc.). Иначе говоря, каждой постройкой алтаря огня не только вновь создаётся Мир, но и «строится Год», регенерируется Время в его новом сотворении. С другой стороны, Год уподобляется Prajapati — Космическому богу; следовательно, возведением каждого нового алтаря возрождают Prajapati; тем самым увеличивается святость Мира. Речь идёт не о Мирском (профаническом) Времени, не об обычном течении времени, а об освящении Времени космического. Таким образом, новый алтарь возводится с целью освящения Мира, т. е. его включения в Священное Время.


Похожий временной символизм мы находим и в космологической символике Иерусалимского Храма. Согласно Иосифу Флавию (Ant. Jud., Ill, VII, 7), двенадцать хлебов, лежавших на столе, означали двенадцать месяцев Года, а канделябр с семьюдесятью ответвлениями символизировал деканы (т. е. зодиакальные деления семи планет на десятки). Храм был imago mundi. Располагаясь в «Центре Мироздания», в Иерусалиме, он освящал не только Космос в целом, но также и космическую «жизнь», т. е. Время.


Заслугой Германа Узенера является то, что он первым объяснил этимологическое родство между templum (лат. «храм») и tempus (лат. «время»), трактуя эти два термина через понятие «пересечение» (Schneidung, Kreuzung)(12). Последующие исследования позволили уточнить это открытие: templum означает пространственный, a tempus — временной аспекты движения горизонта в пространстве и во времени(13).


Глубокое значение всех этих фактов, пожалуй, в следующем: для религиозного человека древних культур Мир обновляется ежегодно. Иначе говоря, с наступлением каждого нового года он вновь обретает исходную «святость», которая была свойственна ему, когда он вышел из рук Создателя. Этот символизм со всей очевидностью проявляется в архитектонической структуре алтарей. Ввиду того что Храм — это одновременно и самое святое место, и картина Мира, он освящает не только весь Космос в целом, но и космическую жизнь. Однако эта космическая жизнь представлялась в виде круговой траектории и идентифицировалась с Годом. Год понимался как замкнутый круг, он имел начало и конец, но одновременно и ту особенность, что он мог «возрождаться» в форме Нового Года. С каждым Новым Годом наступает «новое», «чистое», «святое» (ещё не изношенное) время.


Но Время возрождалось и начиналось вновь потому, что с каждым Новым годом Мир создавался заново. Мы уже отмечали в предыдущей главе важное значение космогонического мифа в качестве образцовой модели для всякого созидания и строительства. Добавим, что космогония включает в равной степени и сотворение Времени. Более того, так как космогония является архетипом всякого «сотворения», космическое Время, возникающее в космогонии, есть образцовая модель любого другого времени, т. е. специфического Времени для различных категорий существующего. Попробуем разъяснить эту мысль. Для религиозного человека древних цивилизаций всякое создание и всякое существование начинается во Времени: до того как вещь не существовала, не могло существовать и её времени. До того как Космос начал существовать, не было и космического времени. До того как какой-либо вид растения не был создан, времени, которое даёт ему теперь расти, приносить плоды и гнить, не существовало. Именно поэтому всякое созидание представляется как нечто появляющееся в начале Времени, in principio. Время возникает с первым появлением новой категории существующего. Вот почему миф играет столь значительную роль: как мы покажем в дальнейшем, именно миф открывает нам, каким образом начинает существовать реальность.

 

Ежегодное повторение космогонии

О том, как начал своё существование Космос, мы узнаём из космогонического мифа. В Вавилоне во время церемонии akitu, которая проходила в последние дни старого и первые дни Нового года, торжественно декламировали Еnuma elish — «Поэму о Сотворении». Ритуальная декламация воспроизводила бой Мардука с морским чудовищем Тиамат. Бой происходил ab origine и положил конец Хаосу в результате победы бога. Из останков Тиамат богом создан Космос, а из крови демона Кингу (главный союзник Тиамат) — человек. В том, что это празднование Сотворения было именно восстановлением в настоящем космогонического акта, нас убеждают как ритуальные действия, так и тексты, произносившиеся в ходе церемонии.


В самом деле, бой Мардука с Тиамат имитировался борьбой двух групп исполнителей. Эту церемонию, включённую в сценарий празднеств по случаю Нового года, мы встречаем у хеттов(14), египтян и в Рас-Шамра(15). Борьба между двумя группами исполнителей повторяла переход от Хаоса к Космосу, т. е. воспроизводила в настоящем космогонию. Мифическое событие вновь становилось настоящим. «Можно ли продолжить побеждать Тиамат и сократить её дни!» — восклицал отправлявший богослужение. Бой, победа и Сотворение происходили именно в этот момент, hiс et nunc(16).


Новый год, представляя собой восстановление космогонии в настоящем, предполагает возобновление Времени с самого начала, т. е. реставрацию первичного, «чистого» Времени, существовавшего в момент Сотворения. Поэтому по случаю Нового года предпринимались различные «акты очищения» и изгнание грехов, демонов или просто-напросто какого-нибудь козла отпущения. Ведь это было не просто цикличное завершение какого-то временного отрезка и начало нового (как представляет это себе, например, современный человек), но и уничтожении старого года, ушедшего времени. В этом, собственно говоря, и заключался смысл ритуальных актов очищения: сожжение, уничтожение грехов и ошибок человека и всего общества, а не просто «очищение».


Новруз (персидский Новый год) — это празднование дня Сотворения Мира и Человека. Именно в день Новруза происходило, по выражению арабского историка Бируни, «возобновление Сотворения». Царь провозглашал: «Вот новый день нового месяца нового года: нужно обновить то, что истёрто временем». А истёртыми было человеческое существо, общество, Космос. Это разрушающее Время было мирским (профаническим) Временем, простой длительностью. Необходимо было его свергнуть, чтобы воссоздать мифический момент начала существования мира, погрузиться в «чистое», «сильное» и священное время. Истёкшее мирское Время ниспровергалось с помощью обрядов, означавших нечто подобное «концу света». Тушение огней, возвращение душ умерших, пренебрежение сословными различиями, как например, во время сатурналий(17), эротические вольности, оргии и т. п. символизировали погружение Космоса в Хаос. В последний день старого года Вселенная растворялась в первичных Водах, Морское чудовище Тиамат, символ мрака, аморфности, непроявленности, воскресало и вновь становилось страшным. Мир, существовавший в течение всего года, реально исчезал. Потому что Тиамат вновь была там, Космос был низвергнут, и Мардук старался вновь сотворить его после новой победы над Тиамат(18)

.
Значение этого периодического скатывания мира к хаотическому состоянию состояло в следующем: все «грехи» года, всё то, что было испорчено и осквернено Временем, уничтожалось в физическом смысле. Символически участвуя в уничтожении и воссоздании Мира, и сам человек воссоздавался заново. Он возрождался, как бы начинал новую жизнь. С каждым Новым годом человек чувствовал себя более свободным и более чистым, ведь он сбрасывал с себя бремя грехов и ошибок. Он воссоздавал легендарное Время Сотворения, следовательно, священное и «сильное» Время: оно было священным, потому что преображалось присутствием богов, и «сильным» — потому что являлось чистым и исключительным Временем самого гигантского из всех творений, которые когда-либо существовали, — сотворения Вселенной. Человек символически становился современником космогонии. Он присутствовал при сотворении Мира. В древности на Ближнем Востоке он даже активно участвовал в этом сотворении (ср.: две противоборствующие группы участников ритуальных празднеств, изображающие Бога и Морское Чудовище).


Легко понять, почему воспоминание о том чудесном времени неотступно преследовало религиозного человека, почему он стремился периодически приобщаться к нему: в те времена боги демонстрировали апогей своего могущества. Космогония есть высшее проявление божественного, пример силы, сверхъестественного изобилия и созидательности. Религиозный человек жаждет реального. Всеми средствами он пытается оказаться у истока первичной реальности, когда мир был in statu nascendi(19).

 

Возрождение путём возврата к первичному времени

Всё, о чём мы говорили, заслуживает дальнейшего рассмотрения. Однако на некоторое время мы сосредоточим внимание на двух положениях:

1) ежегодным повторением космогонии Время возрождалось и начиналось вновь как Священное, так как оно совпадало с illud tempus(20), когда Мир впервые начал существовать;

2) участвуя путём обрядов в «конце света» и его «воссоздании», человек становился современником illud tempus, следовательно, он рождался заново, вновь начинал своё существование с нерастраченным запасом жизненных сил, таким, как в момент рождения.


Эти положения весьма важны, так как открывают нам секрет поведения религиозного человека по отношению ко Времени. Раз Священное и сильное Время — это время начала, тот чудесный момент, когда была сотворена реальность, когда она впервые проявилась в полном виде, человек будет стараться периодически приобщаться к этому исходному Времени. Ритуальное воссоздание illud tempus, первой эпифании(21) реальности, положено в основу всех священных календарей: праздник — это не церемония «в память» о каком-либо мифическом (следовательно, и религиозном) событии, а его восстановление в настоящем.


А самым что ни на есть совершенным временем начала является Время космогонии, момент, когда появилась самая обширная реальность — Мир. Именно поэтому, как мы видели в предыдущей главе, космогония служит образцовой моделью всякого «создания», всякого рода «творения». По той же причине космогоническое Время служит моделью для всякого Священного Времени: ведь если Священное Время — это время, когда боги обнаруживают себя и созидают, то очевидно, что наиболее полным и наиболее гигантским проявлением божественной созидательной деятельности является Сотворение Мира.


Таким образом, религиозный человек воспроизводит в настоящем космогонические действия не только всякий раз, когда он «создаёт» что-либо («свой мир», т. е. обживает территорию, закладывает поселение, строит дом и т. п.), но и тогда, когда он желает обеспечить удачное царствование новому монарху или когда ему нужно спасти погибающий урожай, или выиграть войну, или совершить морскую экспедицию и т. п. Но особую роль ритуальная декламация космогонического мифа играет во врачевании, когда целью является регенерация человеческого существа. На островах Фиджи(22) церемония приведения к власти нового монарха называется «Сотворением Мира»; тот же ритуал повторяется, когда необходимо спасти погибающий урожай. Но, пожалуй, самое полное ритуальное применение космогонического мифа мы встречаем в Полинезии. Слова, которые произнес Ио in illо tempore для сотворения Мира, стали ритуальными формулами. Люди повторяют их во многих случаях: для излечивания бесплодия женщины, врачевания больных (как болезней тела, так и души), подготовки к войне; но кроме того, и в час смерти, а также в поисках поэтического вдохновения(23).


Космогонический миф служит, таким образом, полинезийцам архетипической моделью для всякого «творения», в каком бы плане оно ни разворачивалось: биологическом, психологическом, духовном. Итак, ритуальная декламация космогонического мифа предполагает воспроизведение в настоящем этого первичного события. Из этого следует, что тот, для кого этот миф читается, магически отправляется к «началу Мира», становится современником космогонии. Терапевтическая цель такого возврата ко Времени начала заключается в том, чтобы начать новую жизнь, т. е. заново родиться (символически).


Концепция, выводимая из этого ритуала врачевания, видимо, следующая: жизнь нельзя исправить, её можно только начать сначала ритуальным повторением космогонического акта, так как космогония является образцовой моделью всякого создания.


Ещё более понятной оказывается возрождающая функция возврата ко Времени Начала, если подробней проанализировать древний метод врачевания, например, у наси(24) — древнего тибето-бирманского народа, проживающего на территории юго-западного Китая (провинция Юньнань). Ритуал врачевания заключался буквально в торжественной декламации мифа о Сотворении Мира, за которым следовали мифы о происхождении болезней (они вызваны гневом Змей), затем появлялся шаман-целитель и давал людям необходимые лекарства. Почти все ритуалы воссоздают начало, мифическое Время, когда Мир ещё не существовал: «В начале, во времена, когда небеса, солнце, луна, звезды, планеты и земля ещё не появились, во времена, когда нe было ничего…» и т. д. За этим следует рассказ о космогонии и явлении Змей: «Во времена, когда показалось небо, и рассыпались солнце, луна, звёзды, планеты и земля, когда возникли горы, долины, деревья и скалы, в этот момент появились наги(25) и драконы…» и т. п. Затем рассказывается о рождении первого целителя и появлении лекарств. И к этому добавляется: «сначала нужно рассказать о природе лекарства, иначе о нём нельзя говорить»(26).


В связи с этими магическими песнями, преследующими лечебные цели, важно подчеркнуть, что миф о природе лекарства всегда встроен в космогонический миф. В примитивных и традиционных методиках врачевания считалось, что лекарство приобретает свою силу лишь после того, как в ритуальной форме рассказывается о его происхождении в присутствии больного. Множество заклинаний на Ближнем Востоке и в Европе содержат истории о болезнях или о демонах, их вызывающих, и упоминают о мифическом моменте, когда какое-то божество или какой-то святой укрощали зло(27). Лечебная эффективность заклинаний основывается на том, что, будучи произнесёнными в ритуальной форме, они восстанавливают в настоящем Мифическое Время «начала», начала Мира, а соответственно, и природу заболевания и природу лечения.

 

«Праздничное» Время и структура празднеств

Время начала реальности, т. е. Время первого появления, имеет значимость и функцию примера, поэтому человек стремится периодически восстановить его в настоящем с помощью соответствующих обрядов. Но «первое проявление» некой реальности равнозначно её сотворению божествами или полубогами. Вновь обрести Время начала предполагает, следовательно, ритуально повторить созидательные действия богов. Периодическое воспроизведение в настоящем созидательных действий, совершённых божествами в те времена, и составляет священный календарь — свод праздников. Любой праздник всегда разворачивается в начальном времени. Именно восстановление начального и священного времени и отличает поведение человека во время праздника от его поведения до и после. Во многих случаях во время праздника люди совершают те же поступки, что и в обычные периоды жизни, но религиозный человек верит, что в праздник он живёт в другом Времени, что он смог обрести то мифическое Время.


В процессе ежегодных тотемических(28) церемоний типа intichiuma австралийские арунты каждый раз вновь проделывают путь, пройденный мифическим Предком клана во времена altcheringa (букв. «Время мечты»). Они останавливаются в многочисленных местах, где останавливался Предок, и повторяют те же действия, что производил он в те времена. Во время всей церемонии они постятся, не носят оружия, остерегаются всякого контакта со своими женщинами и с членами других кланов. Они полностью погружаются во «Время мечты»(29).


Праздники, ежегодно отмечаемые на полинезийском острове Тикопия, воспроизводят «деяния богов», действия, которыми в мифические Времена боги создали Мир таким, каким он предстаёт сегодня(30). «Праздничное» Время, в котором протекает жизнь в период церемоний, характеризуется целым рядом запретов (табу): никакого шума, ни игр, ни танцев. Переход от мирского (профанического) Времени к Священному обозначается ритуальным раскалыванием надвое куска дерева. Множество церемоний, составляющих периодические праздники и являющихся, напомним ещё раз, не чем иным, как воспроизведением примеров действий богов, внешне не отличаются от обычных действий; речь идёет о ритуальной починке лодки, об обрядах, связанных с выращиванием растений (ямса, таро и т. п.), употребляемых в пищу, ремонтом жертвенников. Но на самом деле все эти церемониальные акты отличаются от тех же работ, проводимых в обычное время, тем, что они направлены лишь на некоторые объекты, представляющие собой нечто вроде архетипов соответствующих классов предметов, а также тем, что они осуществляются в атмосфере, пропитанной священным. В самом деле, туземцы с большой ответственностью воспроизводят во всех бесконечных деталях примерные деяния богов, именно так, как они совершались в те времена.


Таким образом, религиозный человек периодически становится современником богов в той мере, в какой он восстанавливает в настоящем первичное Время, когда были совершены божественные деяния. На уровне «примитивных» цивилизаций всё, что делает человек, имеет свою сверхчеловеческую модель: даже в обычное «непраздничное» Время их действия имитируют образцовые модели, установленные богами или мифическими Предками. Но подобная имитация может становиться всё менее и менее точной, модель может искажаться или вовсе забываться. Поэтому необходимо периодическое восстановление божественных актов — религиозные праздники; они призваны вновь показать человеческим существам священные модели. Ритуальная починка лодки или выращивание ямса(31) не похожи на аналогичные операции, осуществляемые в интервалах между священными периодами. Они более точны, более похожи на божественные образцы, а с другой стороны, они ритуальные: их замысел имеет религиозную основу. Обрядная починка лодки проводится не потому, что лодка нуждается в ремонте, а потому что в мифическую эпоху боги показали людям, как нужно ремонтировать лодки. То есть речь идёт не об эмпирической операции, а о религиозном акте, об imitatio dei(32). Предмет, подлежащий починке, не есть один из множества объектов, составляющих класс «лодок», он — мифический архетип: та лодка, которой пользовались боги «в те времена». Следовательно, Время, когда осуществляется ритуальная починка лодок, восходит к первичному Времени: это то самое время, когда совершали деяния боги.


Разумеется, все типы периодических праздников не могут быть сведены к только что рассмотренному примеру. Но нас интересует не морфология праздника, а структура священного Времени, воспроизводимого в период праздников. Однако о священном Времени можно сказать, что оно всегда одно и то же, что оно есть «продолжение вечности» (Hubert et Mauss). Каким бы ни был сложным религиозный праздник, речь идёт всегда о каком-либо священном событии, которое происходило с самого возникновения Мира и было восстановлено в настоящем с помощью ритуала. Участники становятся современниками мифического события. Иными словами, они «выходят» из их исторического времени, т. е. Времени составленного, в конечном итоге, из мирских событий личного или межличностного характера. Тем самым они приобщаются к первичному Времени, которое постоянно одно и то же и принадлежит Вечности. Религиозный человек периодически погружается в Священное мифическое Время, обретает Время начала, которое «не течёт», потому что не участвует в мирском течении времени, и представляет собой вечное настоящее, его можно восстановить бесчисленное количество раз.


Религиозный человек ощущает потребность периодически погружаться в священное и непреходящее Время. Для него именно благодаря священному Времени существует другое, обычное время, та мирская временная протяженность, в которой проходит всё человеческое существование. Именно вечное настоящее мифического события делает возможным ход мирской истории. Приведём ещё один лишь пример: божественная иерогамия(33), свершившаяся в те времена, сделала возможной человеческую половую связь. Союз бога и богини лежит вне времени, в вечном настоящем; половые союзы между людьми, если они не являются ритуальными, происходят в мирском времени, во временной протяженности. Священное мифическое Время служит основой для экзистенциального исторического Времени, так как является его образцовой моделью. Одним словом, всё существует только благодаря божественным или полубожественным существам. «Истоки» реальностей и самой Жизни лежат в религии. Можно производить и потреблять «в обычной жизни» ямс, потому что время от времени его выращивают и едят ритуально. А ритуалы можно выполнять потому, что в те времена их открыли боги, создав человека и ямс и показав человеку, как нужно культивировать и потреблять это съедобное растение.


В празднике в полной мере обнаруживаются священные ценности Жизни. Благодаря им познаётся святость существования человека как божьего создания. В остальное время человеку свойственно забывать основополагающее: существование нам дано не тем, что современные люди называют «Природой», оно есть творение Других — богов и полубогов. Напротив, праздники восстанавливают священную значимость существования, каждый раз научая, каким образом боги и мифические Предки создали человека и обучили его различным социально значимым поступкам и практическим действиям.


С определённой точки зрения, этот периодический «выход» из исторического Времени и главным образом последствия, которые он имеет для глобального существования религиозного человека, может показаться отказом от свободы творчества. В общем, ведь речь идёт о вечном возврате в те времена, в прошлое, которое всего лишь «миф», которое не имеет ничего исторического. Из этого можно было бы сделать вывод, что такое вечное повторение образцовых актов, открытых богами человеку с самого начала существования Мира, противостоит всякому прогрессу человечества и парализует всякую спонтанную творческую деятельность. Такой вывод отчасти справедлив; но только отчасти, так как религиозный человек, даже самый «примитивный», не отказывается в принципе от «прогресса»: он принимает его, но придаёт ему при этом божественные начало и значимость. Всё, что при современном взгляде на вещи представляется «прогрессивным» (не важно, какого характера: социального, культурного, технического и т. п.) по отношению к предшествующей ситуации, всё это было принято различными примитивными обществами в ходе их длительной истории как новые божественные откровения. Оставим ненадолго в стороне эту проблему. Важно понять религиозное значение повторения божественных деяний. Однако представляется очевидным, что если религиозный человек ощущает потребность бесконечно воспроизводить те же примерные акты, то происходит это потому, что он жаждет и стремится жить как можно ближе к своим богам.

 

Периодически становиться современником богов

Анализируя в предыдущей главе космологический символизм городов, церквей, домов, мы показали, что он связан с идеей некоего «Центра Мироздания». Религиозный опыт, заключённый в символике Центра, видимо, сводится к следующему: человек желает расположиться в пространстве, «открытом вверх, допускающем сообщение с божественным миром». Жить невдалеке от «Центра Мироздания» равносильно тому, что жить как можно ближе к богам.


То же стремление приблизиться к богам обнаруживается и при анализе значений религиозных праздников. Восстановить священное Время начала означает стать «современником богов», т. е. жить в их присутствии, даже если это присутствие и таинственно, в том смысле, что оно не всегда видимо. Направленность, обнаруживаемая в опыте познания священных Пространства и Времени, показывает стремление к восстановлению первичной ситуации, т. е. той, когда присутствовали боги и мифические Предки, когда они занимались сотворением Мира или его устройством, либо когда они открывали человеку основы цивилизации. Эта «первичная ситуация» — не исторического порядка, она не может быть хронологически вычислена; речь идёт о неком мифическом прошлом, о Времени «начала», о том, что произошло «в начале».


А «в начале» происходило так: божественные или полубожественные существа разворачивали на Земле свою деятельность. Таким образом, ностальгия по «началу» есть ностальгия религиозная. Человек желает обнаружить активное присутствие богов, он стремится также жить в свежем, чистом и «сильном» Мире, в таком, каким он вышел из рук Создателя. Именно эта ностальгия по совершенству начал и объясняет в значительной мере периодический возврат в те времена. В терминах христианства можно было бы это выразить следующим образом: речь идёт о «ностальгии по Раю», хотя на уровне примитивных культур религиозный и идеологический контекст был весьма отличен от иудео-христианства. Но периодически воссоздаваемое мифическое Время — это Время, освящённое божественным присутствием, и можно сказать, что желание жить в присутствии божества, в совершенном мире (ведь он едва успел зародиться) соответствует ностальгии по Раю.
Как мы отмечали выше, стремление религиозного человека время от времени возвращаться назад, его усилия восстановить мифическую ситуацию, ту, что была в начале, могут показаться современному человеку невыносимыми и унизительными. Подобная ностальгия неизбежно ведёт к постоянному повторению ограниченного числа жестов и поступков. Можно даже сказать, что в некотором смысле религиозный человек, особенно в «примитивных» обществах, полностью парализован мифом о вечном возврате. Современная психология постаралась бы обнаружить в этом поведении страх перед новым, отказ принимать ответственность за подлинное и историческое существование, тоску по «райской» жизни, которая является таковой в силу своего эмбрионального состояния, когда ещё не произошло достаточного отрыва от Природы.

 

Эта проблема слишком сложна, чтобы мы смогли подробно изучить её здесь. Более того, она выходит за пределы нашего исследования, так как поднимает вопрос о противопоставлении современного человека доисторическому. Отметим, однако, что было бы ошибкой полагать, будто религиозный человек первобытных и древних обществ отказывался брать на себя ответственность за истинное существование. Напротив, как мы уже видели, и мы ещё вернёмся к этому, он смело взваливает на себя огромные ответственности: например, соучастие в создании Космоса, сотворение своего собственного мира, обеспечение жизни растений и животных и т. п. Но речь идёт о другом типе ответственностей, нежели те, что представляются нам единственно истинными и значимыми. Речь идёт об ответственности космического плана, отличной от ответственностей морального, общественного или исторического порядка, которые единственно и известны современным цивилизациям. С точки зрения мирского существования, человек признаёт за собой лишь ответственность перед самим собой и перед обществом. Для него Вселенная, собственно говоря, не является Космосом, живым и сложным единством; для него она лишь совокупность материальных ресурсов и физических энергий планеты, и основная забота современного человека — не исчерпать неумелым расходованием экономические резервы планеты. А «примитивный» человек в экзистенциальном плане постоянно находится в космическом контексте. Его личный опыт характеризуется достаточной истинностью и глубиной, но выраженный на непонятном нам языке, он представляется современному человеку неистинным и инфантильным…

1. Данная статья является отрывком из второй главы книги румынского специалиста по истории религий мирового масштаба Мирчи Елиаде — Елиаде М. Священное и мирское. Пер. с фр. Н.К. Гарбовского. М.: МГУ. 1994. Однако, поскольку русский перевод содержит в себе множество грубейших ошибок, мы решили подкорректировать его, сравнив с оригиналом.

2. В оригинале «Le Temps profane». — Ред.

3. Парменид (родился ок. 515 г. до н. э.) — древнегреческий философ, основатель элейской школы. Провозглашал тождество сущего и мыслимого. Бытие для Парменида едино и неподвижно.

4.ab origine — лат. с самого возникновения.

5.in illо tempore — лат. в те времена.

6.templum — лат. освящённое место, святилище, храм.

7.tempus — лат. время.

8.ab initio — лат. с самого начала.

9.Дакоты — группа индейских племен в США. Около 30 тыс. человек.

10.imago mundi —  лат. образ мира. Werner Muller, Die blaue Hutte (Wiesbaden, 1954), p. 133.

11. «Специальные» кирпичи в отличие от обычных. — Ред.

12. H. Usener, Gotternamen (2e ed., Bonn, 1920), р. 191 sq.

13. Werner Muller, Kreis und Kreuz (Berlin, 1938), p. 39; ср. также: p. 33 sq.

14. Хетты — народ, населявший центральную и северную часть древней Анатолии. В XVIII в. до н. э. основали в Малой Азии Хеттское царство. В период расцвета это государство соперничало с Египтом за первенство в Передней Азии. Распалось в XIII–XII вв. до н. э. Язык — хеттский. Ныне мёртвый язык. Первый в истории индоевропейский язык с письменной фиксацией.

15. Рас-Шамра — холм близ города Латакия (Сирия). Остатки многочисленных поселений (VII–I тыс. до н. э.), в том числе города Угарита.

16. hiс et nunc. — лат. здесь и теперь.

17. Сатурналии (лат. Saturnalia) — ежегодные празднества в декабре в честь Сатурна (бога посевов, покровителя земледелия) в Древнем Риме. Сопровождались карнавалом, во время которого не соблюдались сословные различия.

18. О ритуалах Нового года ср.: M. Eliade, Le Mytlhe de l Eternel Retour, p. 89 sq.

19.in statu nascendi — лат. в стадии зарождения.

20.illud tempus — лат. то (древнее) время.

21.Эпифания (лат. epiphania) — праздник богоявления.

22.Фиджи. (Fljji) — острова в юго-западной части Тихого океана.

23. Ср. библиографические ссылки в кн.: M. Eliade, Tratted'historedesreligions, p. 351 sq; id., AspectsduMythe (Gallimard, 1963), p. 44 sq.

24. Носи (нахи, мосо) — древнее тибето-бирманское племя, говорящее на языке наси (нахи). Сейчас на этом языке говорят около 250 тыс. чел.

25.Наги — в индуистской мифологии сверхъестественные существа, могучие змеи, обитающие в подземном мире и океане.

26. J. F. Rock, The Na-khi Naga Cult and related Ceremonies (Rome, 1952), vol. I, pp. 108, 197, 279 sq.

27. Ср.: Le Mythe de lEternel Retour, p. 126 sq.; Aspects du Mythe, pp. 42–43.

28. Тотемический — от тотем: «его род» на языке оджибво, относящемся к семье алгонкинских языков индейцев Северной Америки. Тотемизм — комплекс верований и обрядов родового общества, связанных с представлениями о родстве между группами людей (обычно родами) и тотемами — видами животных и растений, иногда явлениями природы и неживыми предметами. Каждый род носил имя своего тотема. Тотемизм был распространен у всех народов мира. Его элементы сохранились во всех религиях (Следы тотемизма сохранились, например, в фамилиях, произведённых от названий животных. Особенно это распространено у молдаван. Ср. фамилии Урсу (медведь), Лупу (волк), Цап (козёл) и т.д. – Ред.).

29. F. J. Gillen, ThenativeTribesofCentralAustralia (2-d  ed., Londres, 1938), p. l70 sq.

30. Ср.: Raymond Firth, TheWorkofGods in Tikopia, I (Londres, 1940).

31. Обобщённое название нескольких видов растений из рода Диоскорея семейства Диоскорейные. Клубни достигают 2,5 метра в длину и весят до 70 кг. В свежем виде не употребляется. Клубни разрезаются, подсушиваются, размалываются в муку, которую используют для приготовления лепёшек и соусных добавок к различным блюдам. — Ред.

32.Imitatio dei — лат. подражание богам.

33.Иерогамия (греч. hieros священный + gamos брачный) — союз, заключённый между богом и богиней; мифический брак Неба и Земли.